* * *

в моей дыре сегодня минус тридцать

машину поливают кипятком

и коркой покрываются ресницы

над голубым военным городком

и школьный друг давно на службе срочной

отец на вахте, мама в мбоу сош

но это, так сказать, ещё цветочки

о главном — как-то к слову не пришлось

в моей дыре и сладко, если дунуть

и грустно, если так, начистоту

моя дыра размером с выгребную

предельную, густую темноту

– чего ты из дыры не уезжаешь?

– чтоб жить в другой дыре? вопрос к чему?

здесь не смогли увидеть рай, я знаю

но я смогу, я все смогу, смогу

налей вина, ведь мне необходимо

о стерве той красивой расскажи

пусть музыка вопит или фальшивит

она не глушит той, что есть внутри

пронзающей, несущей перегаром

за километр, уходящей в парк

где я ношу во внутреннем кармане

растаявший молочный шоколад

я подарю тебе его спросонья

при встрече, ты заметишь, стал другим

андрей чхалов собственной персоной

в нежнеющей блокаде тишины

* * *

Страх, нервотрёпка и трепет, и нечего

здесь говорить, мол, промзона, мол, дым

к небу простёр выхлопные конечности,

колюще-режущим движется мир. 

Дерево крошится птицами в синюю

пепельницу после меткой стрельбы,

я — то же дерево, рвусь я чернилами

ручки в конспекте, и это мой стиль. 

Кто тебя выдумал, строки бегущие,

пятки сверкают, колдырит сосед,

я жил с тобой, прижав ноги липучками

рваных кроссовок к холщовой земле. 

Снишься мне издавна, признаки ранние

вшивости тела, разлитая ртуть,

где же я вычитал это призвание

слово пускать Твое по существу,

я, забинтованный белой Массандрою,

влево шаг, вправо, расходится шов,

ночь окуная неправдами, правдами

в воду холодного «это прошло?»,

«нет» — мартиролог, наличие скепсиса,

презервативы в аптеке Горздрав, 

трепет и страх, листовидное лезвие

капитализма лобзает меня.

* * *

о чём ты, боже, лаем во дворе скажи, прильни ко мне,

я жил, кормил безмолвие собой,

но нет житья, и след простыл, и самое обидное

дожди над петроградской стороной.

о чём ты, боже, о воде грунтовой? коркой наледи?

как я не слышу - знает тишина,

о чём ты говоришь, троянский конь, ушедший замертво,

не в силах больше память удержать.

* * *

Ты причуда моя, ты молчунья, завтра солнце взойдет синим пламенем,

пробежит пухом слезоточивым июнь и на рельсах трамвайных скончается.

Твои пальцы целую, дурю, немота, сколько можно зиять недомолвками, 

верно ждешь, из глазниц моих выпадет снег и развеется пылью подсолнуха?

Давай хищной пощечиной выйдем, раздрай, расщепление, после — соцветие,

по шаверме возьмем и пойдем загорать в новолуние в парк трехсотлетия? 

Губы пьют твои шёпот солёной воды, ты ли рядом сидишь в позе лотоса?

Ты же вечно не здесь, ты вьюном — я Вийон, на пальто нахожу твои волосы,

я филонил, ждал даму в зелёном, химичил, а ты где была накануне ты?

чем жила, знала нож канцелярский, квартиры, где насморк и выходки шумные?

Недотрога моя, выходи, я ведь жду у общаги обглоданным мальчиком,

я не вижу во тьме темноты, лишь минуту молчания газовых лампочек.

* * *

Ночь в никотине, саване и вранье.

Даже не спрашивай, как моё ничего.

Краски сгущая, движется в голове

гадость, предчувствие черепно-мозговой. 

По-человечески если: светлеет, я

и не ложился, время отдав заре.

Перемывают косточки октября

темные заводи, заповеди вчерне.

Сумерки послезапойные, опохмел

на ноги утром ставит. Когда трава

выпустит свои когти, я стану нем,

глух, неестественно весел и виноват. 

Перед тобою. Если душой кривить:

с волком по-волчьи, каждому по греху.

Но возвращаясь, ночь в никотине, в

саване, и деревянный стоит тулуп.

Прямо сказать: всё одурь, поди проспись.

Вой рикошетом, вставшие поезда.

Что оседает в сердце? Под голубым

небом есть город мерзости и стыда.

* * *

ещё не село краденое солнышко

в безвыходной, бессрочной 

современности,

ещё не захлебнулось моё золото,

таимое моё, 

                         но что-то колется,

                   шевелится,

лоснится в сердце города,

где я живу больничными, молитвами, 

и конфетти мне сыпется на голову

        как облако, изрезанное бритвами.

ещё не перешёл садами, парками,

       дворами мир в мои глаза зелёные,

и дребезжит хрусталь 

               в стеклянных капельках,

    я сплю, или звучит он переливами 

и переломами

      еловых веточек.

но мне нужна георгиевская ленточка,

повешенная кем-то на рюкзак.