Часть 5. Ярославль

Мы сидим в пельменной с пышным названием, которое даётся только в ленивой сытости. Быстрые губы не наберут нужного объёма в первую «О». «Пом-пом», – оповещает надверный колокольчик о новом посетителе. Мужчина хочет снять куртку, но останавливает замок у пояса. Внутри всё в куртках, за окном замерзший русский север.

 — Что-то у вас тут прохладно. Можно нам борща, пожалуйста.

 Спутник с круглым носом и сплывшими вниз щеками молча кивает. Будто на эти щёки всю жизнь дул студёный зимний ветер. Да, налейте им двоим борща скорее.

 — А у нас сегодня авария какая-то, но мы позвонили. Скоро уже должны дать тепло.

 — Было бы хорошо вам тогда. Пусть дают.

Мы за столом тоже в куртках, обжигаем пальцы горячими жаренными пирожками. Пьём чай. В окнах ушедший под лёд мир переливается пятнами проезжающих мимо машин. Хорошо в пельменной, вкусно. Мужики ели борщ, а нам было пора.

На улице тарахтели дизеля. В машине долго ещё не настанет тепло. Я посильнее завязал шарф и прилёг на заднем. Крепкий чай клонит в сон, греет. Задние стойки амортизаторов замёрзли, и каждый ледяной гребень бьёт в колеса. По наплывам медленно выбрались с парковки. Дальше поедем по трассе Е115 до Ярославля.

На севере в чайных и трапезных кипяток раньше подавали просто так, за него ничего не просили. Каждый мог прийти и сидеть с кипятком сколько угодно, греться. Об этом рассказывает экскурсовод в зале старой кухмистерской, упрятанной по окна в землю. 

Обедали просто, но часто брали к чаю с хлебом взбитое масло. Пряники печатали с добавлением яиц. Ударная первая «я» непривычно звонко и ударно произносится – и, кажется, что сейчас сорвётся в воздух высокий до хороводного звук. 

Здесь другое отношение к еде – будто нельзя даже и подумать: «поел что-то и хорошо», даже если поел самое простое – непременное съестное, основательное и плотное. По-купечески жирное.

Наша первая на пути к северной трети кольца пельменная была такая же, как и другие по всей большой России. Там такие же продукты, такие же столы, но еду подавали вкуснее. Это вообще главное отличие от моего родного запада. Отчего-то существует так никем и не начертанный радиус, после которого еда становится другой.

Первый вечер по приезде в Ярославль мы провели в баре английского стиля. Коричнево-зелёный интерьер с черными пивными кранами, шум от разговоров. Людей множество и все либо разогретые теплом и пивом, либо раскрасневшиеся, только с мороза.

Мы в городе немного, почти ничего не смогли рассмотреть в сумерках, но отчего-то кажется, что Ярославль состоит из сцен с типажами Маковского. Всё здесь будто понятное и знакомое – приземистый старый центр с его купеческим видом не выше трёх этажей и множеством питейных, столовых, баров и рестораций. 

По пути к тому месту, где мы вот-вот отопьём пива с пастушим пирогом, у храма видели украшенный к Рождеству вертеп с яслями и еловыми ветками вокруг. Мимо нас проезжала девочка на санях, укутанная в шерстяной платок и показывала маме на фигурки. Она держала в руках пирожок.

Вертеп я в России ещё не встречал. Особенно возле храма. В Смоленске их раньше делали у католического Костёла, но его давно реставрируют, и там ничего теперь уже нет, даже органа. В баре к пиву нам посоветовали костромской сыр сорта чечил.

Снежный город без видимой Волги кажется слишком белым. Минус тридцать один, снег ломкий и хрустит громче обычного. Мы в Кремле у одной из больших берёз ждём экскурсовода. Выбрали берёзу случайно, хотя одинаковых было много. Не угадали и нашлись случайно по пути в лавку с сувенирами, куда шли погреть носы. 

Кремли всегда удивительны – с них начинается город и вся жизнь, за которую можно постоять. Самое важное здесь и навсегда. А рядом с Кремлём такой же город, но его в случае чего можно отладить и повторить. А что делать с тем, что внутри? У нас смоленская крепость вбирала внутрь себя весь город. Оттого было так больно, когда её преодолевали. 

Вокруг нас ходят горожане и любуются заснеженной великой рекой. Она пуста без рыбаков. Снега выпало много, и я всё думаю – отчего не случилось в России Мёнстеда? Хотя правильнее, конечно, спрашивать, отчего Шишкин так мало писал снег? Россия такая большая и такая белая, что даже самые чистые слёзы никогда её до конца не оплачут. 

Фотография Егора Сомова из Костромы

Обход Кремля мы завершаем в трапезной. Нам рассказывают о том, как делали рождественского гуся и задают загадки о горшках. Эти загадки невозможно разгадать, слишком уж далёк Ярославль от тех мест, откуда мы. Но музейный смотритель с сильным ярославским говором настаивает. Прекрасные округлые слова со множеством «о», но укорочены прилагательные. Строгое отношение к лишнему в языке. И шипящие все потвёрже, вероятно, здешний промёрзший воздух не очень приятно впускать за щёки.

На улице мы стараемся долго не находиться, но этот уговор забывается с первым отблеском от церковных крестов. Это кажется обыденным, но в Ярославской архитектуре много белого. Город лёгкий, почти невидимый, будто припорошенный неслучайно. Будто снег на него стрясли с лесов.

В картинной галерее много передвижников: есть друг Поленова Левитан и зимний, прекрасный Шишкин. Много Маковских. Ярославль большой город, но он таким только кажется. На самом деле это всё ещё та тихая малая Россия. Он раскинулся и разросся, но самое важное в нём из Кремля и тех, ещё совсем старых небольших объёмов. 

Это ощущение не покидает и в музее-макете. Мы в комнате квадратов на 20 и перед нами вся жизнь городов кольца. Здесь дана миниатюра – не гранд, как в Императорской столице, – и впечатляет она иным ощущением того объёма, что был перенесён в малое.

Вот пустили поезда, у них своё расписание, вот машины едут после красного – и у людей в них словно своя, настоящая жизнь. Словно там не фигурки вовсе, и сейчас они припаркуют автомобили, пойдут к себе домой, кого-то поцелуют или так и останутся одни.

Мы стоим и смотрим на несколько старинных городов вдоль великой русской реки, они засыпают и просыпаются каждые 15 минут. Здесь впору осознать – какое великое множество всего в них. Как широк среднерусский север. Вдруг ловишь себя на мысли, что если вновь выйдешь на трескающуюся под шагами улицу – мир вокруг, действительно, окажется не так велик. Он всё такой же, какой был до тебя, и пряничные церкви – всё ещё здесь, в них кто-то молится, и в окнах с красивыми наличниками можно увидеть тех, кто пьёт уже пятый раз за день чай. Как когда-то давно.

Даже Волга здесь замерзает. Но это купеческий край, всё здесь по-настоящему русское. Без оглядки на возможных послов, без оглядки на быт других. Почему удивительны белые стены? Потому что там, откуда мы приехали, почти нет белого. Даже белые церкви – редкость. Оттого, наверное, в чистом цвете так легко попасть на малую улицу и оказаться вдруг там, где только следы от салазок.

Часть 6. Кострома

Вечером возле биржи сыра в Костроме светятся лампочки. Они гирляндами подвешены от ёлки до берёз вдоль улицы. Широкий центр со снежными гостинными дворами. Здесь бы загулять на Масленицу, но мы уедем сильно раньше. Здание биржи архитектурно ритмично, в арках пролётов подвешено по фонарю. Биржа в один этаж, выкрашена в белый, как полагается всем биржам малых городов. Она закрыта с шести, но мы придём завтра и закупим сыра на полгода вперёд.

От биржи мы спускаемся вниз к Волге, к обелиску Московской заставы. Река скрыта снегом, не видно даже причалов. Непонятно какой берег, нет ветра. Только вымороженный воздух, в который можно вытянуть руку и зачерпнуть поломанного льда, потрясти в ладони и сквозь пальцы выпустить его обратно. Я пообещал себе приехать как-нибудь потом – посмотреть как у биржи сжигают масленицу.   

Утром мы завтракаем в гостинице. Наши номера в старом, когда-то купеческом доме. Центр Костромы почти весь каменно-купеческий. Очень похожий на Ярославльский, только Кремль меньше. Дома опрятны, без тех деталей, что обычно находят себя на государственной постройке. 

Купеческие дома, безусловно, красивы, но это практичная красота. На родной земле некому доказывать, что ты богат. Тем более никому не надо доказывать, что у тебя есть вкус. С нами в столовой пожилая пара. Завтракают горячей овсяной кашей, сыром и варёным яйцом.

— Надо сегодня успеть все церкви обойти.

— А что, мы уже потихоньку контакт решили наладить?

— Ай, Коля, дурак ты.

Фотография Егора Сомова из Костромы

Церквей в Костроме много, хотя в дореволюционные времена их было много больше. Снесли, взорвали, разобрали. А так церковь была в каждом дворе. Купечество верило и строило для прихожан. То же, что и в Плёсе, где старообрядцы-купцы выстраивали церкви почти для каждого двора. Купечество всегда рядом с церковью. Ещё костромские дома тоже все в резных наличниках. Они отличаются от плёсских – сложнее в резьбе, фигурные. После таких наличников не очень хочется заглядывать в окно, становится немного стыдливо, ведь и так всё ясно. 

В костромских домах к чаю подают пряники. Чай нам предложили в ещё одном когда-то купеческом доме. Его выкупили и держат вдвоём сын с отцом. Они живут здесь, реставрируют его и водят гостей в свой дом-музей. Сколько по России таких людей? Таких, кто занимается совсем необязательным, незначительным, но от того единственно важным. Про дом они говорят тихо.

— Дом мы купили за совсем немного, и хотелось бы, чтобы все дома такие можно было бы купить и восстановить их. Но, вы понимаете… Эту, например, коллекцию снимков нам передала семья. Здесь их прадед в гренадерском полку. Что-то мы сумели спасти здесь, что-то купили в коллекцию. Это обычный купеческий дом и таких сотни тысяч, разорённых и погибающих.

С нами ходит рыжий ласковый кот, путается под ногами. Хозяева его как-то впустили в дом погреться, теперь он тут живет.

— Вообще их жизнь мало отличалась от нашей. Вот, например, почитайте дневник семнадцатилетней купеческой дочки.

Девушка на двух страницах рассказывает о своих зимних днях. «Утром встала и попросила поставить самовар, пила чай. Потом лежала до обеда. В обед пила чай, потом играла в карты. Вечером пошла к Мясоедовым, пила чай и играла с бабушкой в карты». Так проходили почти все дни.

В столовой разложены приборы и стоит самовар с баранками. Купцы долго перенимали манеры от дворян и всё же переняли. Даже в провинции ценились столовые наборы и зажимы для салфеток.

— Вот, например, этот маленький брусочек использовали как подставку под ложку, чтобы не пачкать скатерть. Скатерти, кстати, крахмалили. Зимой все пили наливки и водку. Сейчас, я так погляжу, добавились иностранные напитки и пиво, особенно тёмное в стужу хорошо. А вы пробовали наш сыр?

— Да, но в Ярославле. У вас мы на биржу заедем.

— Поезжайте туда утром, к 12-ти сыра уже почти не будет.

За сырной биржей, через несколько укромных проулков – музей сыра. В Костроме варят плотный, жирный сыр. Купечески скоромный, который в холод только есть и есть. 

Фотография Егора Сомова из Костромы

Вообще в сильный мороз города особенные. Тепло наваливается на тебя в любом месте и укрывает нос, дальше оно растапливает всё тело. Холод делает город теплее, чем он есть.

Сыр в Костроме любят настолько сильно, что ради него смешат коров. Нам дают на пробу несколько сортов. Сыр «Корольков» – в честь сыровара, что придумал его рецепт. Упругий на укус и приятно скрипящий на зубах. На нёбе после него остается трюфель. Мы его купили ещё и потому, что это фамилия моей бабушки по матери. Кто знает, может наш дальний родственник когда-то в холодном городе обрёл свою самую большую в жизни страсть.

На бирже утром тесно, напёрсточная теснота у прилавков. Все разбирают сыры.

— Мне малыша две головы.

— Да, есть, с вас четыреста.

— Мне пашехонского пятьсот и российского четыресто.

— Триста двадцать, дальше!

— Нам бы всего и побольше. Малыша четыре, нет, пять голов. Пашехонского два килограмма. Королькова тоже два. Голландского килограмм и копчёного чечила пятьсот, не килограмм, грамм, да, просто грамм.

— Впервые у нас?

— Да, как вы…

— Приезжих всегда видно, местные никогда не смотрят на прилавок. Советую ещё взять что-нибудь из мягких.

Мы положили сыр в машину и пошли прогуляться до Волги. Скоро обратно на заснеженную Е115 долго ехать до Москвы и потом в Смоленск. Волга красива даже в снежном воротнике. Появились на реке рыбаки. Они застыли точками между берегов и удят. Сейчас минус 7 по биржевому градуснику. Яркий солнечный день.

К трассе склонились под снегом берёзы. Города совсем особенные в мороз. И о них бы поплакать, но замерзают слёзы.